Неофициальный портал российских соотечественников  
  РУССКОЕ ИНФОРМАЦИОННОЕ ПОЛЕ
 
 
Разделы
Общество и политика
Спорт
Культура
Инфотехнология
Разное
Новости портала
Публицистика
Казачьи вести
Соотечественники
Читательская проза
Демотиватор
Рецепт дня


 
Культура
Игорь-Северянин. Ещё раз к вопросу о медицинских аспектах жизни и творчества
Автор: Михаил Петров
Источник: ruspol.net
01.04.15 / 792

В биографии Игоря-Северянина мне уже приходилось затрагивать некоторые медицинские аспекты, напрямую связанные не только со здоровьем, но и с творчеством.



 Так, после публикации первого варианта «Донжуанского списка» со мной связался известный в Эстонии врач – доктор медицинских наук, профессор Натан Эльштейн, чтобы высказать свои соображения о приведённых мной подробностях биографии поэта. Доктор Эльштейн был жизнелюбом и, как оказалось, тончайшим знатоком творчества Игоря-Северянина.
 
Именно профессор Эльштейн обратил моё внимание на то обстоятельство, что романы поэта и его влюбчивость в юности и в зрелые годы прямо связана с состоянием его здоровья. Я познакомил его с дополнительными материалами, исходя из которых, стало возможным поставить относительно верный диагноз. На основании жалоб поэта, в которых точно указаны синдромы болезни, с большей степенью вероятности профессор диагностировал у него тяжёлую форму туберкулёза, которая и привела к ранней смерти.
 
Многие люди являются носителями туберкулёзной палочки, но болезнь может дремать в организме долгие годы и вообще никак не проявить себя в течение всей жизни. Однако резкое ухудшение жизненных условий, ухудшение питания, сопровождающееся состоянием депрессии, может сыграть роль спускового крючка.
 
Очевидно, какую-то роль сыграла и близость поэта с Марией Васильевной Волнянской в период с 1915 по 1920 год. Сожительница была больна чахоткой – прогрессирующим истощением организма, обусловленным тяжёлой формой туберкулёза лёгких. Известно, что чахотку Волнянской поэт пытался облегчить летом 1916 года на Корповских озёрах под Лугой в имении Бельском. Воздух в этих местах считался целебным, что ныне даже трудно себе представить. Сначала война и разруха, а затем экстенсивные лесозаготовки привели к заболачиванию озёр. Личное впечатление: в конце 90-х годов прошлого века – это было царство слепней и комаров.
 
В биографии Игоря-Северянина спусковым крючком болезни стали голодные годы в середине двадцатых. Очевидно, первый серьёзный приступ болезни поэт испытал уже в 1925-1926 годах, когда количество гонораров резко уменьшилось, гастрольная деятельность прекратилась и состояние депрессии усилилось настолько, что в какой-то момент поэт даже подумывал о самоубийстве.
 
И не удивительно: условия в Тойла, где он постоянно жил, начиная с 1918 года, были далеки от идеально-дачных. Электричества в доме не было, что с осени по весну усиливало депрессивное влияние низкого, затянутого облаками неба, ранних сумерек, распутицы и, как это ни странно, одиночества. Известно, что чувство одиночества можно испытывать и в окружении близких людей. Однажды поэт заметил, что именно близкие люди более всего причинили ему страданий. От родственников Игорь-Северянин спасался в посёлке Сонда, где летом снимал полдома у местного лесника.
 
Какое-то время здоровье поддерживали лыжные прогулки зимой. Весна – начало длинных пеших прогулок по берегу моря и в лесу, рыбалка на реке и озёрах, существенное улучшение рациона питания.
 
Второй раз дремавшая болезнь проснулась в марте 1935 года, когда после ссоры с женой, поэт был вынужден покинуть Тойла и поселиться в Таллинне. Поэт считал город своим мучителем и убийцей, что в целом справедливо. Вновь прекратилась гастрольная деятельность, и резко ухудшилось питание. Длительная ссора с женой и жизнь с нелюбимой женщиной (Верой Коренди) усиливали депрессивное состояние. Именно в этот момент он начинает «делать своим стихам аборты», что ещё более усиливает депрессию.
 
По наблюдению профессора Эльштейна, на определённой стадии болезни туберкулёзники становятся чрезвычайно влюбчивыми, Именно это обстоятельство обусловливает серию крупных гастрольных романов Игоря-Северянина и его романы в Эстонии: Евдокия Штранделл в Тойла, Ирина Борман и её сестра Антонина в Шмецке, Валентина Берникова в Югославии, Виктория Шей де Вандт в Румынии, Валерия – в Таллинне (сестра Веры Коренди, роман без взаимности).
 
Крупные «туберкулёзные» романы интересны тем, что все они оставили следы в творческой биографии поэта с 1930 по 1934 год. Именно эти предшествующие обстоятельства объясняют почему во второй половине тридцатых годов, когда поэт попал в материальную зависимость от сожительницы, стал невыездным и романы фактически прекратились, его творческий потенциал начал быстро угасать. С марта 1935 по май 1941 года Игорь-Северянин не создал ни одного сколько-нибудь значительного произведения, за исключением очерка «Моё о Маяковском» (1940).
 
* * *
О манере, в которой Игорь-Северянин исполнял свои стихи, не писал разве что самый ленивый мемуарист и ещё более ленивый литературовед. Автор знаменитого пионерского марша «Взвейтесь кострами, синие ночи…» композитор Семён Фёдорович Кайдан-Дешкин, слышавший в молодости Игоря-Северянина на сцене, как-то оставил в архиве Юрия Шумакова нотную запись мелодии, которую использовал поэт. Об эту нотную запись обломалось не одно поколение легковерных литературоведов и амбициозных чтецов. Увы…
 
Моё мнение таково: единственная мелодия, которая может претендовать на достоверность – это песенка (полонез) Филины из оперы Амбруаза Тома «Миньон». В стихах Игоря-Северянина есть множество тому подсказок. Для того, чтобы проверить гипотезу нужен всего-то опытный баритон и партитура оперы.
 
Вопрос, почему Игорь-Северянин пел с эстрады свои стихи, вероятно, не заслуживает внимания серьёзных литературоведов, хотя имеет довольно внятное и одновременно курьёзное медицинское объяснение. Но сперва об истории вопроса.
 
Давайте раскроем очерк Игоря-Северянина «Встречи с Брюсовым» и прочтём, какие напутствия давал великий символист начинающему поэту накануне его дебюта в Москве в «Обществе свободной эстетики»:
 
«"Я очень заинтересован вашим дебютом,— улыбнулся В.Я.,— и хочу, чтобы он прошёл блестяще. Не забудьте, что Москва капризна: часто то, что нравится и признано в Петербурге, здесь не имеет никакого успеха. (…) Главное, на что я считаю необходимым обратить ваше внимание, это чисто русское произношение слов иностранных: везде э оборотное читается как е простое. Например, сонэт произносите как сонет. Не улыбайтесь, не улыбайтесь,— поспешно заметил он, улыбкой отвечая на мою улыбку.— Здесь это очень много значит, уверяю вас"».
 
Сергей Спасский в книге «Маяковский и его спутники» слышал Игоря-Северянина в Тифлисе в 1913 году:
 
«И. Северянин примыкал к футуристскому племени, выдавая себя за одного из вожаков. Правда, он вышел не раскрашенный и одетый в благопристойный сюртук. Был аккуратно приглажен. Удлинённое лицо интернационального сноба. В руке лилия на длинном стебле. Встретили его полным молчанием. Он откровенно запел на определённый отчётливый мотив.
 
Это показалось необыкновенно смешным. Вероятно, действовала полная неожиданность такой манеры. Хотя и сами стихи, пересыщенные словообразованиями, вроде прославленного «окалошить», нашпигованные иностранными словечками, а главное, чрезвычайно самоуверенные и заявляющие напрямик о величии и гениальности автора, звучали непривычно и раздражающе. Но вряд ли публика особенно в них вникала, улавливая разве отдельные, наиболее хлёсткие фразы. Смешил хлыщеватый, завывающий баритон поэта, носовое, якобы французское произношение. Все это соединялось с презрительной невозмутимостью долговязой фигуры, со взглядом, устремлённым поверх слушателей, с ленивым помахиванием лилией, раскачивающейся в такт словам. Зал хохотал безудержно и вызывающе. Люди хватались за головы».
 
Дорофей Бохан в очерке «Двенадцатая книга (О поэзии Игоря Северянина)»:
 
«Я впервые "слышал" Игоря Северянина в Минске, где он был с Сологубом и г.Чеботаревской. Его чтение после блестящей лекции г.Сологуба и нервных выкриков г.Чеботаревской, едва-ли понимавшей, что она читает — произвело потрясающее впечатление... Я лично сначала смеялся: пение стихов на эстраде самим автором показалось мне столь необычным, столь странным, что я, помню, плюнул прямо в лысину сидевшаго предо мною в первом ряду г. Сологуба, который с негодованием повернулся ко мне (но я, памятуя разсказ Чехова о чиновнике и генерале, не извинился, а продолжал слушать)... Я видел, что и другие "кисли"; особенно один курчавый гимназистик, закрывший платком все лицо...
 
Но дальше — иначе... Не обращая внимания на зал, поэт продолжал петь... И — овладел вниманием зала... А когда кончил — раздался взрыв рукоплесканий...»
 
Бенедикт Лившиц в «Полутоглазом стрельце»:
 
«Я впервые слышал чтение Северянина. Как известно, он пел свои стихи — на два-три мотива из Тома: сначала это немного ошарашивало, но, разумеется, вскоре приедалось. Лишь изредка он перемежал своё пение обыкновенной читкой, невероятно, однако, гнусавя и произнося звук "е" как "э":
 
Наша встрэча — Виктория Рэгия
Рэдко, рэдко в цвэту.
 
Северянину это, должно быть, казалось чрезвычайно шикарным: распустив павлиний хвост вовсю, он читал свои вещи на каком-то фантастическом диалекте».
 
Вадим Шершеневич в «Великолепном очевидце», подметил деталь, которую пропустил дотошный Брюсов:
 
«По нашей просьбе он прочёл нам ряд своих новых стихов. Честно сказать, мы тоже горели желанием прочесть ему наши стихи и услышать его отзыв.
 
Мы слушали его чтение терпеливо. В противовес выразительному чтению Маяковского и Каменского, лаю Брюсова, скандировке символистов Северянин почти буквально пел. Пел даже на особый, очень однообразный мотив (что-то вроде "В тени задумчивого сада"), утилизируя мелодию только первой строчки романса и неизменно, заканчивая, в том же тоне и без паузы произносил: "Всё". Получалось приблизительно так:
 
Как ты в истории поэт. Всё».
 
Георгий Иванов в «Петербургских зимах»:
 
«После молчания, довольно долгого, он заговорил что-то о даче и что в городе жарко. Потом уж перешли на стихи. Северянин предложил мне прочесть. Потом стал читать свои. Манера читать у него была та же, что и сами стихи, — и отвратительная, и милая. Он их пел на какой-то опереточный мотив, все на один и тот же. Но к его стихам это подходило. Голос у него был звучный, наружность скорее  привлекательная: крупный рост, крупные черты лица, тёмные вьющиеся  волосы».
 
И снова Лившиц:
 
«На вопросы, с которыми к нему иногда обращался Кульбин, он многозначительно мычал или отвечал двумя-тремя словами, выговаривая русское "н" в нос, как это делают люди, желающие щегольнуть отсутствующим у них французским произношением. Ни одного иностранного языка Северянин не знал; уйдя не то из четвёртого, не то из шестого класса гимназии, он на этом и закончил своё образование. Однако надо отдать ему справедливость, он в совершенстве постиг искусство пауз, умолчаний, односложных реплик, возведя его в систему, прекрасно помогавшую ему поддерживать любой разговор. Впоследствии, познакомившись с ним поближе, я не мог надивиться ловкости, с которой он маневрировал среди самых каверзных тем».
 
При всём при том о дефекте речи, носовом якобы французском произношении Игоря-Северянина категорически молчат любовницы поэта. Актриса Лидия Рындина, у ног которой, беспрестанно читая стихи, поэт проводил ночи зимой 1913 года, в дневниках ни словом не обмолвилась, о каких бы то ни было дефектах речи своего любовника.
 
По части «искусного умолчания», подмеченного Лившицем, я вспоминаю замечание профессора Вальмара Адамса, близко знавшего поэта в Эстонии, о том, что беседовать с ним было интересно и даже поучительно, а особенно, когда на столе стояла бутылочка спиртного. Адамсу я доверяю больше чем Лившицу. Я провёл с ним за разговорами под чашку кофе несколько длинных ночей в Тарту и у меня было время убедиться в достоверности рассказов и характеристик Вальмара Теодоровича.
 
Кое-что, и это, несомненно, объясняет сам Игорь-Северянин в очерке «Газета ребёнка», посвящённом Ивану Игнатьеву:
 
«Моими постоянными спутниками при посещении «дирекции» были Георгий Иванов, Арельский, Олимпов, Иван Лукаш, Дорин, Петр Ларионов, прозванный Фофановым за свою «динамичность» Перунчиком. Гостеприимный хозяин угощал нас на славу, специально приготовляя мне мои излюбленные «Creme de Violettes» и красное вино «Изабеллу». Умел делать он и поразительную водку, которую мы называли «Махоркой» за странное свойство благоухания именно этим сортом табака. Но этот напиток поглощал в невероятном количестве преимущественно Перунчик, приходивший под утро от него в своеобразный транс, когда он, косноязычный от рождения, не выговаривавший большинства букв алфавита, приобретал вдруг способность потрясающе и захватывающе читать стихи Фофанова. Вдохновенность его делала чудеса, и тогда недостатки речи вовсе не замечались. Он сам рыдал, читая, и часто заставлял плакать слушателей».
 
Замечание о поразительной способности косноязычного Петра Ларионова читать стихи в состоянии опьянения (транса), в какой-то мере может быть отнесено и на счёт самого Игоря-Северянина, умевшего пить, не пьянея. Что как «французский» выговор – все эти носовые «эн», картавое «эр» и «э» вместо «е» – свидетельство совсем иного порядка, нежели дешёвый выпендрёж? Вот Игорь Лотарёв (ещё не Северянин!) проводит несколько дней и ночей с Фофановым, слушает его стихи, читает – именно читает! – свои. Спрашивается, а почему же не поёт?
 
Единственная причина, которую я могу предложить, это характер доверительных отношений с Фофановым, исключавший стеснительность и отменявший дефект речи в минуты исключительного волнения. Так, вот же, дебют в Обществе свободной эстетики у Брюсова, и опять ни слова о пении, а только о произношении звуков «эн» и «е». Дебют у самого Брюсова – разве это не волнительно?
 
Итак, мы можем предположить, что у «французившего» Игоря-Северянина в действительности был небольшой врождённый дефект речи, проявлявшийся в минуты волнения. И, кажется, он нашёл способ, как с ним справляться.
 
В одном из своих писем к Рындиной зимой 1913 года, поэт неожиданно упоминает о том, что был в Екатерининском театре. Екатерининский (музыкальный) театр был основан в Петербурге в 1906 году Николаем Георгиевичем Северским и просуществовал всего два сезона – 1906-1907 и 1907-1908 годов. Екатерининский театр даже не упоминается в городских справочниках Санкт-Петербурга, но неожиданно возникает в письме к Лидии Рындиной:
 
«Вчера весь день провёл с вами, был в Екатерин<инском> театре. Не переставал о Вас думать. И не перестаю. И не перестану. Да. Кратко и утвердительно. Меня к Вам влечёт. Мне лазурно с Вами. Она омрачится, эта лазурь. Но какая же лазурь не омрачается?.. если, конечно, живая она?.. И небо. И море. И вновь — светло. Свет. Тьма. Свет. Жизнь — это!»
 
Екатерининский театр Северского – это прообраз современной эстрады. На его сцене Северский экспериментировал с новым жанром – оживлял актёрской игрой цыганскую песню и городской романс до уровня театрализованного песенного концерта. Его партнёрами по сцене были знаменитая Анастасия Вяльцева и Юрий Морфесси. Как знать, может быть именно спектакли Северского подсказали Игорю-Северянину, как побороть врождённый дефект речи.
 
Известно, что поэт в молодости был театральным завсегдатаем, прекрасно ориентировавшимся в классических оперных постановках. Упоминавшийся выше Вальмар Адамс, рассказывал, что Игорь-Северянин в зрелые годы мог по памяти исполнить любую оперную партию и голос у него был концертный – стены дрожали! Так что авторскому пению стихов слушатели Петербурга, Москвы, Харькова, Одессы, Тифлиса, Минска и других городов России были обязаны музыкальному слуху Игоря-Северянина, красивому голосу и… дефекту речи.
 
Резонно возникает вопрос, что даёт основания подозревать у молодого поэта врождённый дефект речи? Когда-то я считал, что об этом сугубо физиологическом аспекте можно было бы и не упоминать вовсе, чтобы не травмировать безумных северянинолюбов и кормящихся с поэта литературоведов. Теперь я думаю иначе.
 
Недавно я вновь стал подбираться к одному моему старому проекту, который так и не был реализован – подневной хронике жизни и творчества поэта. В то время, двигаясь из конца в начало, мне не случилось найти удачной формы представления этой хроники в интернете и дело зависло в 1937 году. Ныне я вновь приступил к проекту– хронике жизни поэта, но на этот раз в более упрощённом виде, зато с привлечением дополнительных материалов, а также с использованием расширенных комментариев и примечаний. На этот раз было избрано направление ab ovo.
 
В новом варианте хроники есть письмо Игоря-Северянина к его приятелю Леониду Афанасьеву, датированное второй половиной марта 1912 года. В письме читаем: «…в субботу состоится операция, вызванная разрывом так называемой «уздечки». Ужасно нервничаю, волнуюсь». Что за притча?
 
Публикаторы письма (две дамы с академическим образованием) стыдливо указали местом расположения порвавшейся уздечки подъязычье. Проблема в том, что подъязычная уздечка не рвётся, скорее наоборот. В младенческом возрасте этот дефект, мешающий сосать молоко из материнской груди, легко устраняется при помощи хирургических ножниц: в одно движение – чик, и нет проблемы. Если не подрезать подъязычную уздечку, то ребёнок будет страдать дефектом речи – шепелявить или французить.
 
И вот вопрос: а стоило ли так волноваться из-за пустяковой операции? Стоило. Дело в том, что у младенцев мужеского пола феномен уздечки, как правило, имеет парный характер. Так что, упоминаемый поэтом разрыв уздечки, т.е. складки кожи между крайней плотью и головкой мужского полового органа, который обыкновенно случается в процессе полового акта – это очевидный повод для беспокойства, особенно у молодого человека.
 
Дефект речи, вызванный неразрезанной подъязычной уздечкой, с годами становится почти незаметным и может проявляться только в минуты сильного волнения. С ним можно свыкнуться и речь выправить, что и произошло в случае с Игорем-Северяниным. После турне 1913 года в компании Фёдора Сологуба он уже поёт не по необходимости, а скорее, по привычке, потакая ожиданиям слушателей. В эмиграции поэт демонстрирует уже совсем иную манеру исполнения. В романе «Колокола собора чувств» находим:
 
…Как я
Стихи читаю, знает точно
Аудитория моя:
Кристально, солнечно, проточно.
 
В письме Марины Цветаевой к Саломее Андроникой-Гальперн читаем о её впечатлениях от концерта Игоря-Северянина в Париже в феврале 1931 года:
 
«На эстраде стояло двадцатилетие. Стар до обмирания сердца: морщин как у трехсотлетнего, но – занесёт голову – всё ушло – соловей! Не поёт! Тот словарь ушёл».
 
Такая вот забавная история, о которой можно было бы и умолчать, но без тех «уздечек» Серебряный век русской поэзии, лишившись многочисленных северянинских эпигонов, стал бы скучнее, не состоялся бы Александр Вертинский и всё, что с ним связано. А это была бы большая музыкальная потеря, ведь эпигон Вертинский превратил полупесенки Игоря-Северянина в полноценный репертуар Печального Пьеро. Ну, и так далее…
 
Такая вот медицинская история.

 
25 Sep 2015
» Военная доктрина Украины: Россия - враг
» СМИ: Эдгару Сависаару в пятницу сделают операцию на сердце
» Барак Обама намерен потребовать от Путина удаления российских военных из Украины
» Белый дом: главной темой беседы Обамы с Путиным будет Украина
» Цена распитого Путиным и Берлускони вина: от 44 рублей до миллиона евро?
» Президент Путин: войну в Сирии можно остановить, помогая Асаду
» Загадка могилы Гарсиа Лорки
» На Apple завели дело за пропаганду гомосексуализма в России
» Пентагон: Возможное сотрудничество с РФ по Сирии не отвлечет США от Украины
» Саудовская Аравия: власти расследуют обстоятельства трагедии во время хаджа
» Финляндия. Иммиграционная служба: все центры для приема просителей убежища заполнены до отказа
» Россия усомнилась в качестве ремонта поездов в депо Тапа
» Пасмурно, туманно, местами дожди
24 Sep 2015
» Покупателям робота Pepper запретили использовать его для сексуальных утех
» Bloomberg предрек российские авиаудары по ИГ без участия коалиции


Программа переселения в Россию


Оформи материнский капитал!


Дизайн, Техника на заказ, Бухгалтерские услуги

 
© design and coding by Komanda Petrova OГњ